Эта книга основана на личном опыте автора, многолетней практике гипнотерапевта, психолога и секс-коуча, на работе в собственной Академии сексуального образования, которую автор создала и вела, на женских ретритах и индивидуальных сессиях, а также на рассказах женщин. Книга написана от первого лица. Личные эпизоды — собственный опыт автора. Истории клиенток — собирательные образы: имена, возраст, профессии и узнаваемые обстоятельства изменены, а отдельные сцены сложены из историй нескольких женщин.
Переживание и объяснение — не одно и то же. Автор честно рассказывает, что видела, чувствовала и слышала от участниц, но не выдаёт ретроспективную интерпретацию за установленный медицинский механизм. Практики, связанные с интенсивным дыханием, прикосновениями или изменённым состоянием, не являются инструкцией для самостоятельного повторения.
Книга не ставит диагнозов и не заменяет медицинскую, психологическую или кризисную помощь.
Автор не является врачом и не оказывает медицинских услуг. Книга носит информационно-просветительский характер, не содержит диагностических заключений, назначений и схем лечения и не может использоваться вместо очной консультации врача, психолога, психотерапевта или кризисной службы. Любые решения о лекарствах, обследованиях и терапии принимаются только совместно с лечащим врачом.
Упомянутые в тексте наблюдения, объяснения и практики не гарантируют какого-либо результата: реакции тела индивидуальны, и отсутствие изменений не свидетельствует ни о дефекте читательницы, ни о неполноте описанного. Все практики выполняются добровольно, по собственному усмотрению и под собственную ответственность читателя; при боли, ухудшении самочувствия, сильной тревоге или возвращении тяжёлых воспоминаний их следует немедленно прекратить и обратиться к специалисту. Автор и издатель не несут ответственности за прямой или косвенный ущерб, связанный с самостоятельным применением описанного.
Все героини книги — собирательные образы. Имена, возраст, профессии, города, семейные обстоятельства и узнаваемые детали изменены, отдельные эпизоды сложены из историй нескольких женщин, а часть сцен реконструирована по смыслу разговора, а не по его дословному содержанию. Никакие сведения, позволяющие установить личность конкретного человека, в книге не раскрываются; любое сходство с реальными людьми случайно и не может служить основанием для отождествления. Описания мужчин также обобщены и не являются характеристиками конкретных лиц.
Ссылки на исследования приведены для ориентира и отражают состояние знаний на момент подготовки издания; автор не проводила собственных исследований, не гарантирует применимость приведённых данных к отдельному случаю и не претендует на исчерпывающее изложение научной дискуссии. Данные и клинические рекомендации со временем обновляются.
Книга не рекламирует лекарственные препараты, медицинские изделия, торговые марки, клиники и конкретных специалистов; упоминаемые категории средств названы обобщённо и не являются рекомендацией к покупке. Указанные в конце адреса сайтов и приложения приведены для связи с автором, их содержание может изменяться и не является частью настоящего издания. Ничто в тексте не является публичной офертой.
Издание предназначено для лиц старше восемнадцати лет и описывает исключительно добровольные отношения совершеннолетних. Книга не содержит побуждения к каким-либо противоправным действиям, не описывает и не оправдывает принуждение и насилие; в случаях, когда речь идёт об угрозе безопасности, текст прямо адресует читательницу к специалистам и службам помощи.
Оценки и объяснения, приведённые в книге, отражают профессиональный опыт и личную точку зрения автора и не являются официальной позицией какого-либо профессионального сообщества, медицинской организации или государственного органа. Книга не содержит рекомендаций по самостоятельному изменению схемы лечения, отмене назначенных препаратов или отказу от медицинской помощи.
Практики, связанные с дыханием, прикосновением и изменёнными состояниями сознания, описаны в книге как часть личной истории автора, а не как инструкция; самостоятельно воспроизводить их без подготовленного специалиста не следует. Читателям с хроническими заболеваниями, беременным, а также людям, наблюдающимся у психиатра или невролога, перед любыми телесными практиками стоит посоветоваться с лечащим врачом.
Все права на текст защищены. Воспроизведение, копирование и распространение книги или её частей в любой форме допускается только с письменного разрешения правообладателя, за исключением цитирования в объёме, предусмотренном законом, с обязательным указанием автора и названия.
В тот день я собиралась пить чай. Ничто честнее не покажет, насколько я была готова к тому, что случилось дальше.
Я стояла посреди юрты в киргизской долине, вокруг меня на подушках лежали двенадцать женщин, я вела дыхательную практику — и одновременно думала, что после надо не забыть про чай, а то вчера все разошлись, и термос так и простоял до ночи нетронутым.
Вот такое у меня было предчувствие.
Вообще в Кыргызстане я оказалась по работе. Звучит скучновато для истории, которая дальше пойдёт наперекосяк, но так и было: женский ретрит на целую неделю, женщины съезжались из разных мест — на встречи, на практики, на личные приёмы. Мне такие недели поначалу были в радость, а потом я от всех этих ритуалов уставала: круг, дыхание, круг, разговор, снова круг. К тому времени я много лет работала с женщинами как гипнотерапевт и секс-коуч, у меня была своя Академия сексуального образования, я вела индивидуальные сессии, женские круги и ретриты, слышала за эти годы то, чего вслух обычно не произносят, — и считала, что удивить меня уже сложно.
Приезжали они, разумеется, не за тем, за чем приезжали. Сначала все говорили об отношениях — что муж стал чужим, что секса давно не хочется, что хочется, но признаться нельзя, иногда даже себе, — и по первому же кругу знакомства было видно, что каждая ещё в дороге решила, что скажет про мужа: «нормально», «как у всех», «он хороший, просто устаёт», — и на слове «хороший» чуть-чуть запинается. Если ты сейчас подумала, что и сама начала бы с «нормально», — так начинают почти все, и ничего в этом стыдного нет, оглядеться-то сначала надо.
Потом мы садились в круг и разговаривали о сексе и близости, а после шли в баню — и вот там начиналось что-то особенное. Так проходил каждый мой ретрит, без исключения: днём всё было правильно, а по-настоящему всё случалось в парной.
Я много думала, почему именно в парной женщина наконец говорит правду, и пришла к выводу совершенно не мистическому. В парной темно, жарко, пахнет раскалённым камнем, мокрым деревом и травами, которые кто-то заварил в тазу, и все раздеты: ни сумки, ни туфель, ни машины у ворот — ничего, чем можно предъявить себя. Через двадцать минут в этом пару сидят просто женщины разного возраста, у которых одинаково липнут волосы к шее. Говорить приходится вполголоса, иначе обжигает горло, а вполголоса легче сказать страшное — как в детстве, когда страшные сказки рассказывали шёпотом, потому что шёпотом страшнее и потому что шёпотом можно.
И они говорили — про боль, про то, как изображали, про годы без удовольствия, про фантазии, про измены, про то, что не знали, о чём попросить, и соглашались, лишь бы он не обиделся, про то, чего хотели и чему не могли подобрать название. Одна призналась, что много лет ставит будильник на пять минут раньше мужа, чтобы успеть к зеркалу до того, как он откроет глаза, — и по лавке прошёл такой общий выдох, что будильник этот, судя по всему, стоял не у неё одной. Стоило одной произнести фразу — и плакать начинала другая, потому что каждая до этой минуты считала свою тайну единственной в мире. Я к тому времени наслушалась всякого, но в этом пару у меня каждый раз было одно и то же чувство: сколько же нас.
Баня за эти годы стала для меня чудом привычным — особенным каждый раз, но всё-таки ожидаемым, — а к тому, что случилось в юрте, привыкнуть было невозможно.
Юрта была круглая, войлочная, с прозрачным куполом наверху, и небо через него казалось ближе, чем оно есть. Изнутри стены расчерчивала деревянная решётка, выкрашенная в тёмно-красный, пахло войлоком, пылью и немного бараньим жиром — так пахнет любое жильё, в котором долго живут люди. Подушки лежали по кругу, двенадцать женщин заняли свои места, а я встала в центре.
Начало осени, днём в долине ещё держалось тепло, но пол был холодный, и все легли в носках — кто в шерстяных, домашних, а одна в тонких капроновых, и я, помню, подумала: замёрзнет. Одеты они были свободно: футболки, широкие штаны, у одной длинная юбка, которую она подоткнула под колени, чтобы не мешала; кольца и часы я всегда прошу снимать заранее. Вот такие мысли занимали меня за десять минут до того, как моя профессиональная жизнь развалилась.
До начала было шумно — так, как бывает шумно среди женщин, которые уже неделю живут вместе: кто-то досказывал историю, кто-то смеялся, снаружи блеяли овцы, у ворот работал чей-то мотор, и почти каждая напоследок ещё раз заглянула в телефон, хотя связь здесь ловит только у ворот и экран, разумеется, был пуст, — рука сама тянется проверить, не написал ли, и это самое честное движение за всю неделю, а делают его все до одной, я в том числе. Потом я попросила закрыть глаза, и через минуту стало слышно, как наверху, под самым куполом, бьётся о стекло муха.
Мы начали дышать. Дыхание это медленное и ровное, я много лет веду его в работе, и ничего необычного в тот день от него не ждала.
Сначала всё шло как обычно: двенадцать дыханий постепенно сошлись в одно, войлок глушит звук и эха в юрте нет, так что остался только ровный общий шум, похожий на ветер в трубе, столб света из купола медленно полз по подушкам, а я стояла в центре и следила за грудными клетками — у кого сбилось, кому пора замедлить.
Потом практика кончилась, я попросила всех открыть глаза и потихоньку подниматься — и никто не встал.
Сначала я просто ждала, потому что после такой практики люди поднимаются вразнобой — одна садится сразу, другая ещё минуту лежит, третья потягивается, — но здесь не шевельнулся никто, и те секунд десять, пока я стояла и смотрела, оказались очень длинными.
Первая попробовала приподняться на локтях и опустилась обратно, вторая сказала, что не понимает, как поднять тело, у третьей мелко тряслись кисти, будто от холода, а четвёртая всё повторяла «сейчас, сейчас» и не двигалась с места, — и тревога прошла по кругу быстрее любого слова.
— Я не могу встать.
— Я тоже.
— Что происходит?
Все двенадцать лежали на подушках и не могли подняться, и они были напуганы — я, впрочем, тоже.
Сейчас из этой сцены легко сделать красивую легенду — что я, разумеется, всё понимала, держала всё в руках и точно знала, что делать дальше, — но врать не буду: я стояла в центре юрты и не понимала ровным счётом ничего.
У меня похолодели руки — это я помню очень точно, пальцы стали как чужие, и я сцепила их за спиной, чтобы никто не заметил, хотя, кажется, всем было в ту минуту не до моих рук. В голове при этом шёл список до отвращения бытовой: больница минутах в сорока по грунтовке, связь ловит только у ворот и то через раз, двенадцать женщин, которых мне доверили, лежат на полу и не могут подняться, и я тут единственный человек, от которого ждут, что он знает, как быть.
Честно скажу, мне хотелось выйти — просто выйти наружу и постоять у юрты, — но вместо этого я считала собственные вдохи, чтобы не заговорить слишком быстро, потому что стоило мне испугаться вслух, испугались бы все.
И тогда я сделала единственное, что пришло в голову. Знаний у меня не было никаких — было только чёткое понимание, что делать что-то надо прямо сейчас.
Никакого знания о физиологии в этом не было, и я не стану делать вид, будто было: просто руки нашли, что делать, раньше головы.
Я села на колени рядом с ближайшей женщиной — она лежала ближе всех ко входу, в серой футболке, и у неё дрожали ресницы, так что жалко мне её стало раньше, чем я успела вспомнить, что я тут вообще-то специалист, — и коснулась живота, чуть выше пупка.
Она застонала — не тихо, а так, будто этот звук много лет пролежал у неё взаперти, — а потом заплакала и вцепилась мне в руку так, что после остались следы от ногтей, и плакала долго, без слов, как плачут, когда наконец можно.
Я перешла к следующей, по часовой стрелке, и там повторилось то же самое — ладонь, стон, слёзы, — а потом была третья, и четвёртая, и к этому времени уже стало понятно, что остановиться до конца круга у меня не выйдет.
К пятой я перестала думать, руки делали сами — ладонь, вдох, ждать; пол был холодный, колени болели, и я почему-то до сих пор очень отчётливо помню тонкую красную нитку на щиколотке у одной из них.
Дальше начался, извини за слово, ад. Через купол было видно небо, ровное и светлое, будто ничего не происходит, а внутри двенадцать женщин плакали, кричали и двигались на подушках так, что мужчины, ждавшие снаружи, — мужья, водители, кто-то из местных, — решили, что случилось несчастье, и стали по одному вбегать внутрь; один влетел в носках, оставив обувь у порога.
Мои помощники выводили их обратно: кто-то упирался, кто-то, наоборот, пятился сам, едва заглянув, дверь хлопала, и всё это я слышала как из соседней комнаты. Мужчин этих до сих пор жаль: они стояли у юрты, слышали крики своих жён и не понимали ровным счётом ничего — примерно как я только снаружи.
А я всё шла по кругу и никакого чуда в ту минуту не совершала: практику вела я ритм дыхания задавала я я же двигалась по кругу и касалась каждой — то есть частью того, что запустило эту волну, я совершенно точно была, — но каким именно образом, не понимала, и была я в тот час просто человеком, который влез во что-то, чего сам не понимает, и теперь обязан довести до конца двенадцать перепуганных женщин.
Странно, но помню я из этого не страх, хотя страшно было всё время, а лица: как одна, уже отплакав, открыла глаза и посмотрела на меня совершенно ясно, будто проверяла, не ушла ли я и как самая молодая всё тянулась к руке соседки, а та, ещё не придя в себя, руку ей всё-таки дала.
Одна за другой, у каждой по-своему, случилась очень сильная разрядка: кто-то назвал это оргазмом прямо там, а кто-то подобрал слово только через несколько дней.
Когда всё кончилось, мы очень долго молчали, и никто не знал, что сказать, а женщины смотрели друг на друга так, будто вместе увидели тайну, о существовании которой раньше не подозревали.
Тишина в юрте стала другой: до практики она была вежливой — той, в которой люди ждут, когда наконец начнётся, — а теперь сделалась плотной и тёплой, и молчать в ней никому не было неловко. У кого-то опухло лицо, у кого-то размазалась тушь, у одной задралась футболка, и она даже не стала её поправлять.
Первой заговорила самая старшая — села, оглядела круг и спросила, будет ли чай. И все засмеялись, потому что смеяться было гораздо легче, чем сказать то, что каждая думала.
Кто-то всё-таки поднялся и пошёл за термосом, кто-то накинул на соседку кофту, не спрашивая, холодно ли ей и мы долго сидели на подушках и пили этот несчастный чай, с которого я и начала весь рассказ, и никто не торопился одеваться и уезжать.
Потом пошли признания, и несколько женщин сказали, что впервые в жизни испытали то, что считают оргазмом, а некоторым из них было за пятьдесят, — и я, пока слушала, всё считала про себя годы, которые они прожили, ни разу не заподозрив, что это вообще может случиться с ними.
А теперь я на секунду остановлюсь, потому что рассказываю это не просто так. Если у тебя сейчас мелькнуло «мне-то уже поздно» — подержи эту мысль в руках и посмотри, чья она, потому что никакой юрты и никакого чуда я тебе не обещаю и говорю только то, что видела своими глазами: этим женщинам тоже казалось, что вопрос давно закрыт, и большинство приехали просто потому, что позвала подруга, — про оргазм никто из них и не думал.
Позже они мне писали, что теперь это случается чаще, а у кого-то — почти всегда.
Одно сообщение я перечитывала несколько раз: женщина писала, что теперь иногда просто лежит после и ничего не проверяет — ни по его лицу, всё ли было как надо, ни по себе, было ли ей на самом деле, — и вот этому я обрадовалась даже больше, чем всему остальному, потому что проверять себя она перестала раньше, чем перестала сомневаться.
Тут по всем законам жанра мне полагалось обрадоваться, а я испугалась.
Вечером я вышла и долго стояла у юрты, было холодно и пахло дымом, и думала я вовсе не о том, какая я сильная, а о том, что было бы, если бы кто-то из них не пришёл в себя: что бы я делала, кому бы звонила и по какой такой связи, которая ловит у ворот через раз. И стыдно мне было — не перед коллегами и не перед собой, а перед этими двенадцатью, которые доверили мне неделю своей жизни и понятия не имели, что я в тот день импровизировала.
Я не понимала, что именно произошло и что в этом сделали дыхание, ожидание, группа, внимание, прикосновение, разрешение орать в голос и нервная система двенадцати женщин, которые неделю жили вместе. Скорее всего, всё сразу. Отделить пережитое от объяснения я не могла, а раз не могла — не имела права ничего обещать. И повторять это нарочно тоже боялась — я ведь даже не знала, безопасно ли это повторять.
И я замолчала — на пять лет. Скромность тут была ни при чём: история оказалась сильнее меня, и я совершенно не знала, что с ней делать.
Все эти годы у меня внутри лежал один вопрос: что произошло с женщинами, которые полжизни считали своё тело неспособным, а потом в одной комнате обнаружили, что способность никуда не девалась? Может, где-то и правда есть тайная кнопка?
Нет, кнопки нет, и чем дольше я работаю, тем это очевиднее: есть тело и его здоровье, есть прикосновение и стимуляция, есть внимание, дыхание и возбуждение, есть стыд, контроль, прошлый опыт, отношения и безопасность, есть комната, где впервые можно не изображать, и есть разрешение застонать, остановиться, заплакать или сказать вслух «я хочу». Дорог много, и перекрыть можно каждую.
Тебе, возможно, уже хочется пролистать вперёд и найти страницу, где написано, что делать, — движение этой руки я знаю. Пролистай, если хочется, книга не обидится; только потом вернись, потому что перекрыто у каждой своё, и пока мы не увидим твоё, любая техника останется чужой.
Так что книга эта выросла вовсе не из ответа, который я получила в юрте, а из вопроса, который я потом пять лет боялась себе задать.
Что на самом деле открывает женщине доступ к оргазму — и почему она так часто принимает закрытую дверь за доказательство собственной неисправности?
Отвечать на это легендой я больше не хочу — я хочу провести расследование.
И вести его я хочу не при тебе а вместе с тобой, так что дальше я буду не только рассказывать чужие истории, но и время от времени останавливаться и спрашивать, как оно ложится на твою.
Меня зовут Виктория Найдёнова, и знакомиться, вообще говоря, поздновато — в юрту я тебя уже завела.
Эту книгу я пишу без всякой уверенности, что знаю о сексе всё, и уж точно не из благополучия. Оргазмы у меня есть — сейчас. А в начале их не было совсем: первые полтора года после того, как я лишилась девственности, я чувствовала только боль и была уверена, что так и должно быть.
Мне было девятнадцать, когда мой первый парень сказал мне спокойно, как говорят про погоду: «Ты, наверное, фригидная». Я отвернулась к стене и заплакала в подушку — как это было, я расскажу в первой главе, там этому слову самое место.
А потом я много лет старалась стать кем-то не тем. Я научилась дышать громче, чем дышалось, двигаться убедительнее, чем хотелось, заканчивать вовремя — то есть тогда, когда это было удобно ему, — и преуспела я изрядно: ни один мужчина ни разу не усомнился. В вину я им этого, кстати, не ставлю — они видели ровно то, что я им показывала.
Сексологом я стала уже позже. Сначала я прошла всех секс-коучей, каких только смогла найти, скупила всё, что продавалось на эту тему, а в какой-то момент открыла собственный секс-шоп — и только потом выучилась сама. Звучит как отличная шутка, я знаю, — мне и самой понадобилось время, чтобы начать смеяться в этом месте вместе со всеми.
Все эти тренинги учили одному и тому же: как правильно двигаться на нём и что делать ртом, как дышать, стонать и выглядеть, — и я честно училась, потому что очень хотела наконец стать такой, с которой всё в порядке. Но за все эти годы никто ни разу не спросил меня: а ты сама-то там есть? Что чувствуешь ты — не он не зеркало, не воображаемая камера под потолком, а ты, — и хочешь ли ты вообще того, что так старательно делаешь?
Так что эта книга не про то, как стать лучше для него. Техника у женщины, которой нет в собственной постели, — это ремонт в квартире, где никто не живёт: красиво, дорого и совершенно незачем. Я хочу, чтобы ты увидела свою сексуальность — не выученную, а свою, ту, что была у тебя до всех правил, — и перестала бегать туда, где тебя научат ещё убедительнее исчезать.
Пишу я её потому, что слишком много раз слышала от женщин одну и ту же фразу — «со мной что-то не так».
Говорили её и те, кто ни разу в жизни не испытывал оргазм, и те, кто прекрасно кончал наедине с собой, но не с мужчиной, и те, у кого с оргазмами всё было в полном порядке, а секс всё равно оставлял ощущение, будто они опять сделали чужую работу и теперь можно наконец выдохнуть — и уйти в душ, и постоять там подольше, чем нужно, потому что в душе никто ничего не спрашивает. Если ты узнала этот душ — не ты одна там стоишь, поверь. Я слушала их и почти каждый раз думала о своих девятнадцати.
А ещё они говорили мне — не в кабинете, а в дверях, в бане, в переписке в два часа ночи — то, о чём, по их словам, не говорили никому. Муж не хочет меня уже год, и я ложусь спать в носках, чтобы он даже не подумал. Меня передёргивает, когда он трогает, и я боюсь, что он заметит. Я кончила с ним после того, как узнала про другую, и ненавижу себя за это. Я изображаю пятнадцать лет и уже не знаю, как перестать. С нелюбимым у меня получалось, а с любимым нет. Я думаю о другом, когда он во мне. Мне больно, и я молчу, потому что он ни в чём не виноват. Я не знаю, был ли у меня вообще хоть раз оргазм. Мне кажется, у меня там некрасиво. Я кончаю только сама, и мне сорок пять. Я хочу чаще, чем он и мне за это стыдно. Ребёнок за стеной, и я слушаю дверь, а не себя. Я считаю дни до того раза, который «положено». Я купила смазку «для подруги». Я стою в душе дольше, чем нужно, потому что там никто не спрашивает «ну как?». Все эти фразы есть в этой книге, и ни одна из них не про то, что с тобой что-то не так.
Почти каждая была уверена, что ей не хватает ещё одной техники, ещё одной точки, о которой все пишут, или ещё одного мужчины, который наконец-то умеет. Иногда дело и правда было в технике, но надо сказать, далеко не всегда.
Бывало и так, что весь секс женщина проводила не в своём теле, а в голове мужчины: нравится ли ему достаточно ли она сексуальна, не скучно ли ему успеет ли она кончить до него и что он подумает, если она не кончит вообще, — и при этом ещё успевала втянуть живот в ту самую секунду, когда его ладонь ложилась ниже пупка, и выбрать позу, в которой её лучше видно, а не в которой ей лучше.
Пока она решала все эти задачи, чувствовать за неё приходилось кому-то другому, и этим кем-то снова оказывалось её собственное тело.
И рассказывать про это отстранённо у меня всё равно не получается, потому что за словом «женщина» у меня каждый раз стоит совершенно конкретное лицо: она сидит напротив, держит чашку двумя руками, чтобы руки были хоть чем-то заняты, и подробно объясняет мне почему её муж, в общем-то, ни в чём не виноват, — а я слушаю и думаю о том, что защищать здесь надо вовсе не его.
Прежде чем идти дальше, скажу тебе то, что говорю женщине, которая сидит напротив и всё извиняется за то, что отнимает у меня время своей ерундой: мысль «мой-то случай мельче, на целую книгу он не тянет» приходит почти у всех и приходит первой. Ничего пока не решай, просто читай дальше.
Женщина, которая решила, что ещё не поздно
Я хочу рассказать тебе про Галину. Имя не настоящее, узнаваемые детали я изменила, но разговор был именно такой, и я помню его до последней паузы.
Ей было семьдесят шесть. Она вошла, не дожидаясь приглашения, — так входят люди, которым всю жизнь открывали дверь, — дорогое пальто, безупречно уложенные волосы, очень прямая спина; села, положила сумку на колени и больше её не выпустила.
Сумка была маленькая, тёмная, с жёсткой ручкой, и за весь разговор Галина — назову её так — ни разу не поставила её на пол — я до сих пор помню, как она её держала. Иногда я узнаю женщину по такой детали раньше, чем она успевает что-нибудь сказать: пока в руках есть предмет, всегда можно встать и уйти.
Работала она много и зарабатывала хорошо, гордилась тем, чего достигла, и имела на это полное право: за спиной была большая жизнь — трое детей, пять мужей, потери, работа, деньги и решения, которые приходилось принимать самой.
Говорила она обо всём этом ровно, почти как отчитываются перед советом директоров, а потом замолчала, посмотрела в окно, потом на свои руки и провела большим пальцем по замку сумки — туда и обратно, туда и обратно. Заполнять паузу я не стала, я эту паузу знаю: в ней женщина решает, можно ли сказать дальше правду и не увидеть на чужом лице жалость или неловкость.
Пауза вышла долгой. За окном кто-то никак не мог завести машину, и я успела подумать, что сейчас Галина посмотрит на часы и скажет, что всё это, пожалуй, глупости и она отняла у меня время.
— Я очень богата, — сказала она. — Я пережила своих любимых мужчин. И знаете, Виктория... я никогда не видела свою вагину.
Она произнесла это без улыбки и сразу коротко подняла на меня глаза — проверяя, не дрогнуло ли у меня лицо. У меня внутри всё сжалось, но будет ли вообще продолжение, зависело сейчас от того, что она прочтёт у меня на лице, и я это знала, поэтому не сказала ничего и просто осталась там, где была.
— Я родила троих детей. Прожила с пятью мужьями. И ни разу в жизни не испытывала оргазм. Я совершенно несчастливый человек. Больно понимать это только сейчас.
Кокетства в её голосе не было ни грамма. Она не просила меня объяснить ей, что оргазм переоценён, а достижения важнее; в семьдесят шесть соглашаться на утешение, которое не отвечает на вопрос, уже поздновато. Я сидела напротив и злилась — не на неё, разумеется, а на все эти пятьдесят лет, за которые ей ни разу никто не сказал, что спросить вообще-то можно.
Потом она посмотрела на меня и спросила:
— Вы поможете мне выйти замуж перед моей смертью?
Сказано это было деловым тоном, каким формулируют задачу подрядчику, и только пальцы на замке сумки выдали, сколько ей это стоило.
Тогда её просьба меня потрясла — и вовсе не тем, что женщина в семьдесят шесть хотела мужчину. Сейчас я думаю, дело было в другом: она одновременно просила о будущем и говорила о себе так, будто будущего почти не осталось.
Работать мы начали не с обещания найти мужа и не с гарантии оргазма — гарантийный талон на чужую встречу и на реакцию собственного тела не выпишет ни один честный специалист. Мы разбирали, как Галина прожила столько лет, почти не глядя на ту свою часть, которая могла хотеть; что она считала допустимым для жены, матери и обеспеченной взрослой женщины; и почему близость в её жизни всегда происходила, а её собственное удовольствие оставалось за кадром.
Молодиться она не училась — это был бы просто ещё один спектакль, а спектаклей ей хватило. Она училась не ставить на себе точку, и шло это медленнее, чем ей хотелось: точку она ставила на себе лет сорок подряд, тут одним разговором не обойдёшься. Мне ужасно хотелось, чтобы у неё получилось, — сильнее, чем полагается специалисту.
Приходила она всегда минут за десять и ждала внизу в машине — я один раз увидела в окно, как она сидит на пассажирском сиденье и поправляет воротник, хотя воротник и без того лежал безупречно, — и с тех пор открывала ей чуть раньше.
Однажды она рассказала, что купила зеркало. Маленькое, с ручкой. Сказала об этом сухо, как о покупке лампочки, и сразу перевела разговор на другое, а я не стала возвращать её обратно — хотя весь вечер потом видела перед глазами эту сцену: женщина семидесяти шести лет выбирает себе зеркало.
Через четыре месяца Галина встретила мужчину. Ему было пятьдесят девять.
Сообщила она о нём между делом, уже надевая пальто у самой двери, и добавила, что он, конечно, мальчишка, но водит аккуратно.
И вот в один прекрасный день от неё пришло сообщение, и по количеству восклицательных знаков я сразу поняла, что спокойного отчёта не будет.
«Виктория!!! Я знаю, что такое оргазм!»
Чуть позже она совершенно счастливая, добавила очень земную подробность: у него всё стояло. Столько жизни было в этой фразе, что я расхохоталась сквозь слёзы, и плакали мы потом вместе.
Готового объяснения у меня нет, и отделить нашу работу от встречи с этим мужчиной, от того, что рядом с ним ей было не страшно, от того, как он к ней прикасался, от её любопытства, от здоровья и от решения, которое она приняла сама — больше не считать свою жизнь законченной, — я не могу.
Я знаю только последовательность событий: в семьдесят шесть лет женщина, которая была уверена, что опоздала навсегда, впервые увидела свою сексуальность не как запертую комнату, а как часть жизни, в которую ещё можно войти.
История эта говорит о том, что, пока женщина жива, у вопроса про её собственное удовольствие нет срока годности — как бы иногда ни хотелось, чтобы он был, потому что с закрытым вопросом, если начистоту, живётся куда спокойнее.
Сколько тебе лет и сколько лет ты живёшь с этим вопросом, я не знаю. Может быть, ты старше Галины, а может, вдвое младше и уже успела решить, что опоздала. Знаю я в общем, только то, что книгу эту ты открыла — и, скорее всего, открыла не при всех: в метро держишь так, чтобы обложки не было видно, дома ставишь на полку корешком внутрь или вовсе читаешь с телефона, чтобы никто через плечо не спросил, что это у тебя такое, — так её читает половина женщин, и я бы, пожалуй, читала так же. А значит, вопрос ещё живой, и я этому рада больше, чем тебе сейчас кажется.
Убеждать тебя, что ты обязана испытывать оргазм, эта книга не станет и секретного приёма, после которого всё само заработает, не пообещает.
Мы сделаем другое: посмотрим, что твоё тело уже умеет, увидим, какие дороги к удовольствию у тебя уже есть, разберёмся, что может перекрывать именно твою, и поищем следующий шаг — такой, который не превратит секс в ещё один экзамен.
Семь выключателей: почему с ним не получается
Прежде чем мы разойдёмся по главам, я дам тебе короткую карту — потому что вопрос, с которым женщины приходят ко мне чаще всего, звучит не «как кончить вообще», а именно так: одна могу, а с ним нет; и почти каждая уверена, что причина в ней и что причина эта одна. Так вот, кнопки «включить» у женщины нет, сколько её ни ищи, — а выключателей семь. Они складываются друг с другом в любом порядке, у каждой женщины набор свой, и ни один из них не называется «ты сломана».
И сразу договоримся о слове. Я почти всюду пишу «муж», потому что так говорят женщины, которые ко мне приходят, но читай его как «он»: парень, с которым ты полтора года, любовник, новый человек после развода, — всё, что здесь сказано, про любого мужчину, с которым ты оказываешься в постели.
Первая — клитора не хватает. Только одна женщина из пяти приходит к оргазму от одного проникновения, остальным нужна прямая стимуляция, и это не каприз и не «особенность», а устройство, о котором нам просто не рассказали. Об этом третья глава.
Вторая — не хватает времени. Телу нужно от десяти до двадцати минут, чтобы возбудиться по-настоящему, а начинается всё, как правило, на пятой, — и дальше женщина честно недоумевает, почему она «ничего не чувствует». Об этом четвёртая и седьмая главы.
Третья — сбивается ритм. Ровно в ту секунду, когда наконец стало хорошо, он ускоряется, усиливает нажим или переходит к следующему — из лучших побуждений, потому что его учили, что надо действовать, — и всё рассыпается. Об этом пятая глава, и это по моим наблюдениям, самая частая техническая причина из всех.
Четвёртая — в комнате зритель. Ты смотришь на себя его глазами: как лежит живот, что видно при свете, красиво ли ты двигаешься, не слишком ли долго, — а тело, занятое наблюдением, чувствовать не успевает; наедине этого зрителя нет, вот и вся разница между «одна» и «вместе». Об этом шестая глава.
Пятая — гонка. Успеть до него, пока он не кончил, пока не устала его рука, пока он не подумал, что это слишком долго, — и удовольствие превращается в норматив, который не сдаётся именно потому, что его сдают. Об этом седьмая глава.
Шестая — прошлое притворство. Если много лет ты изображала, он делал ровно то, за что его хвалили, и теперь его руки идут по маршруту, который ты сама и нарисовала, — а сказать правду страшнее с каждым годом. Об этом восьмая глава.
Седьмая — тело охраняет. Боль, о которой ты молчишь; страх забеременеть; обида, не сказанная три года назад; ребёнок за стеной; «я согласилась, хотя не хотела»; ощущение, что рядом небезопасно, — и тогда торможение оказывается сильнее возбуждения, и правильно делает, потому что это его работа. Об этом девятая, десятая и одиннадцатая главы. И есть ещё одна причина, о которой книги обычно молчат: лекарства, роды, гормоны, щитовидная железа, менопауза, — тело меняется, и это проверяется у врача, а не терпится годами.
Почему советы, которые ты уже читала, не помогли
Ты ведь уже искала ответ — ночью, в поисковой строке, стирая потом историю, — и нашла пять советов, которые кочуют из статьи в статью: расслабься, зажги свечи, купи вибратор, выпей вина, смени позу; а если не помогло — значит, не любишь, не тот мужчина, займись собой. «Расслабься» — не действие, расслабляться нечему, если у тебя не напряжение, а занятая голова, боль или страх. Свечи и вино меняют декорации, а не условия, и алкоголь вдобавок глушит ощущения. «Купи вибратор» отвечает на вопрос «чем», не отвечая на «как», «сколько» и «что делать с ним рядом». «Смени позу» бесполезно, пока не сказано, что менять надо угол и давление. А «смени мужчину» — не совет, а способ закрыть разговор: женщина, которая исчезает в постели, уносит с собой не мужа, а зрителя в голове.
И в этих ответах никогда нет двух вещей — врача и порядка. Никто не спрашивает, не больно ли тебе, что ты пьёшь из лекарств, не изменилось ли всё после родов или к сорока пяти; и никто не говорит, с чего начать, а что во вторую очередь, — а тело работает только по порядку.
Поэтому здесь порядок будет: сначала — что именно перекрывает дорогу у тебя, по семи выключателям и по главам, к которым они ведут; потом — что решается словами, что руками, а что врачом; и в конце — не список советов, а последовательность действий в «Практикуме».
Посмотри на эти семь строчек ещё раз и заметь, чего в них нет. В них нет тебя как поломки. За каждой стоит кто-то лишний в твоей комнате — мать, кино, его прошлое, твой собственный судья, — а лишних можно вывести; как именно, руками и словами, собрано в «Практикуме» в конце книги.
Короткая проверка: что из этого про тебя
Прежде чем идти дальше, отметь мысленно или карандашом на полях всё, что узнаёшь. Это не тест из журнала, баллы мы считать не будем, — просто по тому, где ты поставишь галочки, будет видно, с каких глав тебе начинать, и, что важнее, станет видно, что причин у тебя, скорее всего, несколько и ни одна из них не называется твоим именем.
Про тело и время. Всё заканчивается раньше, чем я успеваю разогреться. Мне бывает сухо или больно, и я об этом молчу. У меня всё поменялось после родов, после сорока пяти или после того, как я начала пить таблетки. Я не уверена, что вообще когда-нибудь испытывала оргазм. Если галочки здесь — тебе в третью, четвёртую и одиннадцатую главы, и в четвёртой же написано, когда идти к врачу, а не искать причину в себе.
Про него и про то, как всё устроено у вас. Он начинает проникновение через пять минут. Он ускоряется или меняет движение ровно тогда, когда мне становится хорошо. Он кончает быстро, и на этом вечер заканчивается. Он не хочет месяцами, или хочет каждый день, а я нет. Здесь тебе в пятую, седьмую и тринадцатую главы, где про ритм, про порядок «сначала ты» и про разницу в желании.
Про голову. В самый неподходящий момент я думаю про завтрашние дела. Я слежу, как выгляжу со стороны, и прошу выключить свет. Я тороплюсь, пока он не устал и не подумал, что это слишком долго. Я говорю «всё хорошо» тем голосом, который сама у себя ненавижу. Это четвёртая, шестая и седьмая главы, а если ты узнала себя во всех четырёх строчках сразу — то это по-хорошему, первые две части книги.
Про то, о чём не говорят. Я изображала — год, десять, двадцать — и теперь не знаю, как перестать. Я соглашаюсь, когда не хочу, чтобы не было беды. Мне легче с чужим, чем с любимым. Я думаю о другом, и мне за это стыдно. Одна я могу, а с ним нет. Тебе в восьмую, девятую, десятую и шестую главы, и ещё в раздел «Шёпотом» в конце — там ровно эти вопросы и мои ответы на них.
А теперь посчитай не баллы, а строчки, которые ты отметила. Если их больше трёх — ты совершенно обычная женщина, и это хорошая новость: у тебя не одна большая поломка, у тебя несколько условий, и каждое из них по отдельности вполне поправимо.
Читать книгу подряд необязательно: открой оглавление и начни с главы, название которой узнаёшь как собственную мысль. Практики в конце глав тоже необязательны — их можно пропустить, отложить или прочитать и не делать. Если на какой-то странице станет тяжело — закрой книгу, не через силу; про женское тело нельзя узнавать стиснув зубы. И если на одной из страниц ты вдруг узнаешь себя — восемнадцатилетнюю, сорокалетнюю или вчерашнюю, — не торопись читать дальше, не объясняй её и не исправляй, просто побудь с ней минуту.
Я тоже останусь рядом.
Женщина, сидевшая напротив, вспомнила это не сразу, и я тоже не сразу поняла, куда мы идём: разговор шёл о самом обычном — почему с оргазмом трудно, как часто, с кем, при каких обстоятельствах, — и вдруг между двумя ничем не примечательными фразами открылась дверь в прошлое, которую она, кажется, и сама не собиралась открывать.
— Лет двадцать назад парень сказал, что я, наверное, фригидная.
И почти сразу, без всякого перехода, рядом легла вторая фраза — тем же ровным голосом, будто это одно и то же воспоминание:
— В православии секс только для продолжения рода. Грех...
А потом пришло совсем давнее: как однажды ночью она проснулась, увидела маму на полу с мужчиной и ничего не поняв, спросила, что они делают.
— Массаж, — ответила мама.
Закончила она осторожно, будто заранее извиняясь за то, что вообще это притащила:
— Тоже не знаю, как это могло повлиять подсознательно.
Слушала я её и молчала дольше, чем молчу обычно, потому что было в этом что-то невыносимое: женщина сама притащила мне три самых больных своих воспоминания и тут же извинилась, что притащила, кажется, не то.
Я тоже не знаю — и складывать три обрывка её жизни в удобный диагноз не стану, потому что детское воспоминание не пишет судьбу, религиозное воспитание действует на всех по-разному, а чужая фраза, как бы больно она ни легла, никакой мистической власти над телом не имеет.
Но я слышу, какие слова оказались рядом с её сексуальностью, и слов этих ровно три: грех, «массаж» и «фригидная», — и ни одно из них ни разу не помогло ей понять собственное удовольствие.
У слова «фригидная» есть младшая сестра, и звучит она ещё обиднее, потому что короче: «бревно». Женщина, которой сказали «лежишь, как бревно» хотя бы раз, потом двадцать лет двигается в постели ради одного — чтобы никто больше так не сказал. А бревном чаще всего называют женщину, которой в ту минуту просто не хотелось, было страшно или больно, или которой никто не сделал ничего такого, от чего захотелось бы двигаться; умение тут ни при чём, и о разнице между «не умеет» и «не хочется» — вся первая часть этой книги.
О сексе, выходит, можно было молчать, можно было переименовать его в массаж или оправдать продолжением рода, — а если тело не отвечало так, как ждал мужчина, название доставалось уже самой женщине, и одно слово занимало место живого вопроса и становилось похоже на приговор.
Про того парня я не знаю ничего — ни что между ними происходило, ни что он понимал про женское тело, — а вот как это слово живёт в женщине потом я, к сожалению, знаю не по книжкам.
Про неё же я знаю одно: прошло двадцать лет, а фразу она помнила дословно, вместе с интонацией.
Мне было девятнадцать, когда это слово сказали мне.
Он был у меня первый, и мы ничего не знали ни о своих телах, ни о чужих. Он старался — правда старался, долго, — потом старалась я а у него к тому времени давно уже ничего не стояло, и я ничего не чувствовала, и в какой-то момент он сказал между делом, примерно тем же тоном, каким говорят про погоду и про то, что завтра, кажется, обещали дождь: ты, наверное, фригидная, я давно заметил, что ты не кончаешь.
И знаешь, что я ответила? Ничего. Я отвернулась к стене и плакала в подушку. Гордости в этом молчании не было ни капли: возразить мне было решительно нечем — я даже толком не знала, что это слово значит, и оно оказалось единственным словом на эту тему, которое у меня вообще имелось.
Слово это стоит объяснить, потому что оно и сейчас живёт в головах. «Фригидность» — из старых учебников, буквально «холодность»: так называли женщину, которая не возбуждается и не кончает, и называли так, будто это её свойство — как цвет глаз. Ни про то, что с ней делали, ни про то, знал ли он хоть что-нибудь, ни про то, было ли ей больно, слово не спрашивало. Медицина от него давно отказалась, потому что оно ничего не объясняет, а только назначает виноватую, — но в постели оно живёт дольше, чем в учебниках.
А дальше пошли годы — мы прожили вместе шестнадцать лет, — о которых мне и сейчас немножко смешно и немножко стыдно рассказывать: я старалась стать кем-то не тем. Я выясняла, как надо, я тренировалась — и преуспела: научилась изображать так убедительно, что он засыпал рядом совершенно счастливым, а я лежала и думала, что теперь-то уж точно никто ничего не заметит.
Он и не замечал, и я много лет считала это своим личным достижением. Те немногие, кто был потом, ничего изображённого от меня уже не получили. Не оттого, что я вдруг чему-то научилась в постели, — просто выросла.
Так что когда женщина напротив произносит это слово, я не изображаю профессиональный интерес — я просто узнаю фразу, и у меня каждый раз коротко сжимается внутри.
И если такое слово однажды сказали тебе мне совершенно не хочется перекрикивать его бодрым «да с тобой всё в порядке» — эта фраза приходит слишком быстро и до женщины, которая много лет прожила с противоположной мыслью, попросту не долетает. Мне хочется сначала побыть рядом с ней — той, что лежит после близости и перебирает в уме всё, что сделала не так, — и спросить: было ли ей приятно, не было ли больно, успела ли она возбудиться, могла ли сказать, чего хочет, и знал ли человек рядом хоть что-нибудь о её теле. Эти вопросы должны были прозвучать тогда, и раз уж не прозвучали, пусть она услышит их хотя бы сейчас.
Когда вопрос становится приговором
Произнеся слово «фригидная», она отвела глаза и принялась тереть большим пальцем край рукава — я почему-то запомнила именно рукав, тонкий трикотаж, уже немного растянутый в этом месте, будто она делала так не первый год. Говорила она тихо и буднично, как говорят о старой неловкости, которую давно пора забыть, но почему-то не забывается.
Мне хотелось накрыть её руку своей, и я этого не сделала — прикосновение в такую минуту иногда закрывает женщину быстрее любого неосторожного вопроса, — но хотелось.
— Что ты подумала в тот момент? — спросила я.
Ответила она мгновенно, будто эти слова всё время стояли у неё наготове:
— Что со мной что-то не так.
— А до того, как он это сказал? Что ты думала о происходящем до этой фразы?
Вот теперь она замолчала надолго, посмотрела в окно, потом опять на меня.
— Наверное, что мне просто не очень приятно.
И вот в этом-то вся разница. Пока ей было «не очень приятно», вопрос оставался открытым: можно было убрать руку, попросить помедленнее, остановиться, признать, что сегодня не хочется или не хочется именно с этим человеком, — можно было ещё ничего окончательного о себе не решать.
А после того слова исследовать стало нечего, потому что ответ уже нашли, и виноватой в нём оказалась она.
Я спросила, вспоминала ли она эту фразу потом, рядом с другими мужчинами, и кивнула она не сразу.
— Иногда ещё ничего не началось, а я уже думаю: получится или опять нет.
Она ложилась в постель, но частью внимания всё время оставалась где-то в стороне и оттуда за собой наблюдала: достаточно ли приятно, не слишком ли медленно она возбуждается, заметил ли мужчина её рассеянность, — тело ещё только прислушивалось к прикосновению, а внутри уже вовсю шёл экзамен.
— Бывает, почти хорошо, — сказала она. — И я думаю: ну давай же. Сейчас. И всё пропадает.
Специально она телом не командовала, ты пойми: она пыталась ему помочь, не подвести ещё раз. Но в ту самую секунду, когда ей приходилось проверять ощущение, часть внимания из ощущения уходила.
Я смотрела на неё и думала про девятнадцатилетнюю девушку, которой было не очень приятно и которая могла задать десяток простых вопросов, а вместо вопросов ей выдали одно слово, и она носила его двадцать лет.
Мне до сих пор хочется задать ей самый простой вопрос на свете: а тебе-то как было? Не «получилось ли», а как было.
Секс, в котором тебя становится всё меньше. После нескольких таких попыток женщина начинает беречь уже не себя, а происходящее: чтобы мужчина не расстроился, она застонет погромче; услышав его дыхание, ускорится; не поправит его руку — он ведь наконец старается; и промолчит о боли, лишь бы не испортить момент.
Так секс незаметно превращается в маленький спектакль, где есть его возбуждение, его движение, его сомнения и его финал, а от неё требуются лицо, звук и забота о том, чтобы всё выглядело прилично. Её самой там нет.
И когда всё заканчивается, в комнате остаются двое: мужчина, спокойный, потому что близость, по его мнению, состоялась, и женщина с очередным доказательством собственной неисправности, — хотя из этого вечера следовало ровно одно: в этот раз ей не хватило каких-то условий, а каких именно, мы пока не знаем.
Может быть, стимуляция была не той, а времени слишком мало; может, ей было холодно, больно, тревожно или стыдно; она могла бояться показать живот, издать звук, взять его руку или попросить не менять движение; на возбуждение могли влиять усталость, лекарства, гормоны, здоровье или отношения, в которых говорить правду небезопасно.
А иногда ей просто не хотелось, и это тоже не поломка.
Слово, которое закрывает все вопросы. «Фригидная» — удобное слово для мира, который условиями женского удовольствия интересовался мало: оно обрывает разговор раньше, чем в нём успевают прозвучать точные вопросы.
Как именно тебе приятно? Что твоё тело уже умеет, когда ты одна? Хватает ли тебе времени и можешь ли ты рядом с этим человеком не спешить? Можешь ли сказать «вот так», «не меняй», «медленнее», «стоп» — и не беречь его самооценку ценой собственного удовольствия?
Безопасно ли тебе вообще сказать «нет»? И есть ли боль, сухость, онемение или внезапная перемена чувствительности — то, с чем нужно идти к врачу, а не в книгу?
Каждый из этих вопросов открывает отдельную дорогу, и ни один не делает женщину виноватой; выбирать единственную причину нам сейчас не нужно, важно другое — перестать считать саму женщину объяснением всего, что с ней происходило.
Пока не ищи, в каком месте её история не про тебя, — просто читай.
Наутро она сложила простыню вчетверо. Ту женщину, что тёрла край рукава, я буду называть Надей — и сразу скажу честно: Надя собирательная, в ней сошлись несколько женщин, узнаваемые обстоятельства я изменила, а что в её истории знакомо мне самой — ты уже знаешь.
Наде было девятнадцать — те же самые девятнадцать, да. После близости мужчина сразу встал, включил верхний свет и принялся искать футболку, а она лежала под простынёй и смотрела, как он ходит по комнате; ей хотелось спросить, всё ли уже закончилось, но вопрос показался детским. В кино люди после секса выглядели так, будто между ними произошло что-то понятное, а она не понимала почти ничего.
В комнате пахло его дезодорантом и вчерашним дымом, на спинке стула висела её юбка, вывернутая наизнанку, а по подоконнику стучал дождь — вот дождь она потом помнила отчётливее всего остального, что вообще очень характерно для таких вечеров.
Он вернулся к кровати, посмотрел на неё и спросил:
— Ты вообще когда-нибудь кончаешь?
Надя сказала, что не знает.
— Ну ты даёшь. Может, ты фригидная?
Сказал он это спокойно, даже с некоторым удивлением — как человек, обнаруживший неисправность в вещи, которая только что казалась совершенно обычной, — потом поцеловал её в лоб и ушёл на кухню.
Надя тогда промолчала, а наутро сложила простыню вчетверо, собрала волосы и поехала на учёбу; со стороны в её жизни ничего не изменилось, но сказанное им уже осталось с ней — и молчат тут почти все, потому что в девятнадцать лет готового ответа на такую фразу у нас просто нет.
На парах она записала половину лекции, а вторую рисовала на полях; подруга спросила, как прошло свидание, и Надя ответила: «Нормально» — и это было почти правдой, а про то, что осталось после «нормально», она не умела говорить ни тогда, ни ещё очень долго потом.
Работать слово начало позже: в следующий раз, когда мужчина к ней прикоснулся, она прислушалась к себе с таким напряжением, будто ждала результатов анализа. Было ли ей приятно? Наверное. Достаточно ли? Неизвестно. И пока она отвечала на эти вопросы, прикосновения происходили где-то на заднем плане: мужчина был рядом, но разговаривала Надя уже не с ним, а с воображаемой комиссией, которая должна была решить, нормальная ли она.
Через несколько лет у неё появился другой мужчина — внимательный, неторопливый, он даже спрашивал, что ей нравится, — и на некоторые вопросы она отвечала «не знаю» и видела, как его это расстраивает. Тогда она принималась помогать: двигалась активнее, говорила «да», усиливала дыхание — не обмануть хотела, ей просто казалось, что хороший человек не должен расплачиваться за её проблему.
После секса он обнимал её, а она лежала тихо и думала, что опять подвела их обоих.
Иногда она ловила себя на том, что ждёт конца. Плохо ей не было — только пока это длилось, она сидела на экзамене, а после можно было наконец лечь щекой ему на плечо и просто лежать: то, ради чего она, в общем-то, и приходила, начиналось, когда всё заканчивалось.
К тридцати восьми годам Надя могла перечислить множество вещей, которые делала ради чужого удовольствия, а про своё знала только то, что оно у неё почему-то не получается.
Слово работало и вне постели, и заметить это гораздо труднее, потому что в такие минуты никто не раздет и речь как будто вообще не о сексе.
Ей было около двадцати шести, когда после чьего-то дня рождения женщины задержались за столом с недопитым вином и заговорили про мужчин: одна рассказывала, как её муж всё делает не так, и хохотала, другая сказала: «А я без этого просто не засыпаю». Надя смеялась вместе со всеми, а потом собрала тарелки и унесла их на кухню, где мыла долго и тщательно, хотя рядом стояла посудомоечная машина. Из комнаты доносился смех, она держала руки под тёплой водой и думала одно: пусть меня не зовут обратно, пока они не перейдут на другую тему.
Эта кухня стоит у меня перед глазами всякий раз, когда кто-нибудь говорит, что теперь женщины свободно обсуждают такие вещи: обсуждают, конечно, — а одна в это время моет тарелки под тёплой водой и ждёт, пока тема кончится сама.
А в тридцать один она сидела у гинеколога, и врач, не поднимая головы от карты, спросила, регулярная ли половая жизнь, — Надя ответила: «Да, всё хорошо». У неё ведь был готов другой вопрос, она держала его наготове всю дорогу: бывает ли так, что женщина почти ничего не чувствует? Но врач уже писала, за дверью сидела очередь, и ей показалось, что она пришла отнимать чужое время своей ерундой. Надя оделась, сказала спасибо и вышла, а в коридоре ещё минуту постояла у окна.
Обиднее всего мне в этой сцене не врач, а то, что вопрос, который женщина везла с собой всю дорогу, оказался в её собственных глазах дешевле пяти минут чужого времени.
Я не стану утверждать, что одно слово переделало ей всю жизнь: у Нади были работа, друзья, поездки, любовь, потери — целая жизнь, в которой она вовсе не ходила с надписью на лбу; просто там, где разговор подходил к её телу, ответ у неё был заготовлен заранее, и она уступала дорогу раньше, чем кто-нибудь успевал спросить.
Что именно украло это слово. Самое тяжёлое в ярлыке даже не то, что он обидный, а то, что он лишает женщину исследования: вместо десятка вопросов у неё остаётся один ответ — причина во мне.
До ярлыка можно было бы спросить, хватило ли возбуждения до проникновения, нравилось ли прикосновение к клитору, подходили ли давление и ритм, не торопил ли её финал партнёра; можно было бы узнать, испытывает ли она удовольствие наедине с собой и разрешает ли себе прикасаться к себе рядом с другим человеком.
А после ярлыка все эти обстоятельства превращаются в мелкие детали вокруг якобы главного факта: я холодная. И женщина начинает подбирать подтверждения: возбуждение пришло — значит, недостаточно сильное; оргазм случился наедине — значит, она не способна быть близкой; с одним получилось, а с другим нет — значит, виновата её непостоянность; любой опыт поворачивается против неё.
Особенно прочно слово держится, когда его произнёс первый мужчина или человек, которому она доверяла, потому что в юности мы не умеем отличать уверенный тон от знания: если он старше, опытнее или просто говорит без сомнений, его растерянность запросто сойдёт за медицинский факт.
А Надя потом почти двадцать лет прожила внутри его догадки — догадки, которую он я почти уверена, забыл ещё до конца той недели.
Зла я на него не держу: его случайную догадку попросту некому было опровергнуть — ни ей ни, если уж на то пошло, ему самому.
Современная медицина не ставит диагноз одним словом
В профессиональном разговоре о сексуальном здоровье никто не выносит приговор одним словом — там разбирают конкретные трудности: желание, возбуждение, оргазм, боль, обстоятельства — и то, причиняет ли происходящее самой женщине страдание; учитывают, было ли так всегда или изменение появилось недавно, во всех ли ситуациях оно возникает или только с определённым партнёром, есть ли подходящая стимуляция и достаточно ли времени.
Разница тут принципиальная: редкий оргазм сам по себе расстройством не становится — одна женщина хочет испытывать его чаще и тяжело переживает отсутствие, другая получает удовольствие иначе и вовсе не считает себя чего-то лишённой, и нет такой мерки, которой можно отмерить, сколько оргазмов нужно взрослой женщине, чтобы признать её здоровой.
Цифры в разных исследованиях разные, потому что и вопросы задают по-разному; они годятся, чтобы понять, что ты не одна, и не годятся, чтобы поставить себе диагноз.
А слово «фригидная» сваливает в одно обвинение всё сразу: отсутствие желания, трудности возбуждения, редкий оргазм, боль, молчание, неопытность и право не хотеть — проблему оно не уточняет, оно её прячет.
Когда я объясняю это женщине напротив, то стараюсь говорить ровно, а внутри у меня каждый раз поднимается самая обыкновенная злость, потому что я и сама когда-то приняла это слово на свой счёт.
Когда молчание считалось воспитанием. У многих женщин до первого сексуального опыта попросту не было языка, на котором можно спросить о собственном теле: они знали, как не забеременеть и как сохранить репутацию, но почти никто не объяснял им, как выглядит возбуждение, где находится клитор, почему проникновение может не приводить к оргазму и как сказать, что прикосновение не подходит.
Одна участница женского круга рассказывала, что вышла замуж в восемнадцать и только через несколько месяцев спросила мужа, что означает слово, услышанное в иностранном фильме: она уже жила сексуальной жизнью, но не знала названия одной из самых распространённых практик, потому что в её семье такие темы не обсуждали и молчание считалось признаком приличия.
Мне до сих пор нравится, как она это рассказывала: «Я год была уверена, что это какая-то итальянская фамилия». Круг после этого хохотал минуты две, а громче всех — она сама, и я тоже вытирала глаза.
